?

Log in

No account? Create an account
z krug

на смерть основоположника постсоветского гламура

Оригинал взят у farma_sohn в на смерть основоположника постсоветского гламура

Запись на сайте enadtochij.phronesis.ru.

все-таки запишу. Очень не хотел, один раз стер даже. НО все-таки что-то требует, чтобы выпустил.
Ну вот всем понятно про Михалкова и Бондарчука. Говно династическое, наследственное. Спрос с него маленький. Карма у них такая – быть говном. Это неотвратимо. Уж как Бондарчук-младший сопротивлялся – а против кармы не попрешь.
Но вот Вознесенский? Чем он отличается от Михалкова и Бондарчука? КОгда требовали говорить и подписывать -говорил и подписывал. У своего Учителя попросил разрешения и весело побежал и продал его. Когда требовались стишки, демонстрирующие политическую зрелость и патриотизм – изображал. Да и сам от чистого сердца писал. Уберите мол, мумию! на следующей строчке: с медных денег. Церетели, кстати, он воспел одним из первых, если не первым.
Тут один работник идеологического фронта, колеблящийся вместе с линией партии, умудрился даже сравнить Вознесенского с футуристами. Ну разве что с Бриком. Уже у ничтожного Крученого – на которого Вознесенский, наверно, похож больше всего своим штукарством – было больше чувства чести и собственного достоинства. А с большими футуристкими поэтами сравнивать Вознесенского можно разве что для оскорбления русского авангарда.
Это что! Другой работник идеологического фронта так вообще сравнил его с Кандинским и назвал “Гойя” – “лучшим русским стихом второй половины ХХ века”!!!
Но работников идеологического фронта я очень даже понимаю. Они так строят алиби себе, своей уже разменной безвозвратно на экскортные услуги нелепой политтехнологической жизни. Сочиняя панегирики Вознесенскому – они сочиняют панегирики самим себе. Вознесенский – их призрачное оправдание. Их ур-тип подмигивающего экскортного штукаря. Вознесенский проложил дорогу всем этим сурковым и прочим гельманам. Подставным людям, пытающимся гниль внутри скрыть “последней модой” и “манерами”. Их патриарх – Смердяков, конечно.
История Вознесенского – одна из бесчисленных историй сдачи и гибели российского интеллегента. Разменял талант на режимно-номенклатурные блага, на роль зверька в цинковой ванне, демонстрируемого иностранцам: во как, у нас тоже есть свободное авангардное искусство. не одни бульдозеры. А зверек и рад. Знай себе чешется изображает подставное “новое искусство”.
Достаточно быстро, конечно, это разлилось и по стихам Вознесенского. Его ранние книги еще можно читать. От самой формы всех прочих, из каждой строчки, веет метафизическим гнильем. Бродский выразил это так:Евтушенко – вранье по содержанию, а у Вознесенского врет сама форма, сама материя стиха (интересно, как это комментировал Вознесенский? впрочем, как он мог это комментировать?). К 70м, когда он окончательно сдался, его стихи превратились в пустое штукарство в лучшем случае, а в худшем – в хулу на небо. Сравнить чайку с плавками Бога, как заметил тот же Бродский, мог только человек,лишенный в принципе поэтического вкуса. А такого добра у него – на каждой странице россыпью. Отдельные приличные строки безвозвратно тонут в общем потоке пошлости и пустоты. Его “Юнона” – ледокол шансона, который зальет бараньим жиром русский мир в 90е, окончательно убив массовый вкус, Юнона – это “Утомленные солнцем-О”, там уже содержится весь поздний михалков и путинский гламурный  стиль обсобчачивания и охотиненкования русской истории. Первый российский гламурный блокбастер, мешающий кровь и сопли с сахаром. С Вознесенского начинается история современного российского гламура.
Чем Вознесенский отличается от Михалкова? Только позой. Во всем прочем они мало отличимы. В 70е, пожалуй, в Михалкове даже куда больше живого и куда меньше гламурного. Но потом он нагнал и перегнал, конечно.  Та же бесконечная эксплуатция несколькох однажды найденных приемов. Та же пустота внутри. Тот же нарциссизм. Мемуары Вознесенского, с его очевидной самовлюбленностью, просто стыдно читать. А его псевдоглубокомысленные статьи в Литературке! Про тех же Шкловского или Лосева! “мамонт культуры” ! Пошлости в Вознесенском совсем не меньше, чем в Михалкове.
Увы, эта власть куда страшнее черта. Ибо душу она забирает не после смерти, а в момент подписания контракта. А без души – нет ничего, кроме блеска вставных золотых челюстей.
Вознесенский – отличый пример того, куда приводит компромисс с миром вычерпывающих людей, с силой, с которой нельзя договориться. Ей либо можно сдаться – и она осыплет тебя золотом, но заберет твой талант, либо – сидеть на стуле и трястись от злости или ходить разглядывать железный лик горгоны. Но зато держать свой талант при себе, а внугри себя ощущать свою душу и силу своего дара. Бродский выиграл свой поединок, а Вознесенский – проиграл. И потому Вознесенский – мелкий виршеслагатель эпохи Бродского, а не наоборот. Пруденция полностью пожрала в Вознесенском фронесис. И поэзия ушла от него. Ну а последние лет 20 его стихослагательства не вызывают уже ничего, кроме стыда и неловкости. А ведь это пора, отведенная поэту на зрелость, на последнее, самое важное слово. У Вознесенского такого слова просто не было. Дырявые карманы оказались закономерным образом пусты.
Дар – вещь хрупкая. Он – как благодать, он – часть благодати. Легко уходит, когда вместилище превращается из храма в публичный сортир. Каждый, кто захотел склониться перед цезарем, полизать власти, – любой, но особенно власти деспотической – достаточно быстро превращается в публичный сортир, обращая искусство в надписи на стенах сего заведения. Как это случилось с Михалковым и Бондарчуками. Но, увы, так это случилось и с Вознесенским. И с Евтушенко. И с Рождественским. И с сонмом других, куда более талантливых от колыбели.
Говорить с властью на равных и сохранить достоинство, удержать в себе вместилище благодати дара – умение редкое. Им владели Гете, Пушкин и Тютчев, люди дара исключительного. В России вообще сложно удержать в себе такое достоинство. Мы помним, какие провалы бывали и у Мандельштама с Пастернаком, и у Эйза с Мейерхольдом, и у Бабеля с Булгаковым.
Ну а Вознесенский – был обычным слабым человеком. На котором власть, целиком устроенная как искушение, играла как на флейте. Нет ничего непригляднее музыки, оттаявшей во льду.
Наверно, тяжело ему было в последний раз оглядываться – уже с той стороны – на свою разменянную на без-дарное пользование номенклатурными удовольствиями жизнь.
Да простит его Господь по бесконечному своему милосердию!


Comments