?

Log in

No account? Create an account
z krug

Пастернак contra Мандельштам. Ойкос против полиса. Голая жизнь против общего дела.

x_9fca4b73
интересно, что многосмысленность этой генеративной грамматики имеет отцом-основателем Пастернака. То, что Бухарин толкал пастернака в своих раскладах на роль поэта номер 1, и что реально Пастернак и был поэтом номер 1 до 37 года- пока не осмысленно с точки зрения политической антропологии. Пастернак. между тем, дал тот язык, на котором затем писали те, кто хотел выжить в сталинской давилке и сохранить при этом разум. Бухарин 30х, видимо, с его странными статьями против фашизма и за НТР – последователь поэтической политической метафорики Пастернака. НО не он один. Пастернак задавал планку всем тем, кто надеялся быть в 30е годы. Его стихи Сталину стали шоком откровения, открыли новые горизонты цинизма. Его метафорика делала такую речь неуязвимой. Благодаря ей он выжил сам. Подражатели, не сумевшие подняться на те же высоты, сгинули. НО сгинул и запрос в таком языке. Именно поэтому Пастренак меняет полностью стиль и отрекается от себя. Он ПОНЯЛ, что он натворил, какую мерзкую роль ему отвела эпоха.

Но его спор с мандельштамом – спор двух политических поэтик, тяжба об ойкосе – остается актуальным. вся бодяга про средний класс и тоцов семейств – она в линии Пастернака, линии “дома за шторами” и с форточкой. Того, что Мандельштам проклял как “квартиру, тихую как бумага”. Вся линия поведения Пастернака в нобелевские времена, так возмущавшая Солжа – это все та же линия охраны “пространства за шторами”, ойкоса. Радикальным ответом этой линии станет зрелый Бродский, продолжающий линию Мандельштама. Впрочем, Пастернак все понял, уже прочтя “Воронежские тетради”. Но переменить себя он не мог. Он так и остался поэтом ойкоса, даже пустившись в эксперимент “толстовского романа”.

У каждой из этих линий – своя языковая машина. Свои следствия. КОнечно, сталинский мир – мир ойкоса, а не полиса, поэтому мандельштаму там места нет. Впрочем, вообще весь советский мир – мир ойкосный, мир “отцов семейств”, жены и детей содержателей.

Попытка свернуть в 90е – не получилась. Все вернулось к тому, что так ядовито описано Мандельштамом в стихе про египетского писца. Не знаю, зафиксировано ли, что это – радикальный антипастернаковский стих, пародия на пастернаковские квартирки и дачи?

кажется, никто пока не осмелился сказать, что Пастернак – это эйхманизация русской поэтической речи. Одно из самых отвратительных явлений в русской литературе. Впрочем, не один он такой. Вспомним реплику Цветаевой Ахматовой про ее коломбин. Спор – то же самый. Что удивляться кумирне,устроенной шестидесятниками вокруг Ахматовой и Пастернака? Это их мир, мир ойкоса. Драму этого ойкоса нам показывает, кстати, улитка на склоне, развернутая проблематизация пастернаковского неудачного бегства из своего фундаментального эйхманизма.

весь язык эсцеистов-политтехнологов, т.е. тех, кто имитирует мышлоение о политическом в мире, отданном во власть эйхманизма – находится в зависимости от поэтики пастернака 20-30 годов. От этого рода языковой машины.Ойкономы -это событие речи, способ гула языка.

Это – сильная языковая машина. Машина сильных безошибочных ходов. Машина мандельштама – машина слабых ходов. удерживающая свою слабость как принцип топологии мира.

Стоит напомнить в этой связи драму Хайдегегр -Целан. Хайдеггер – поэт хютте, поэт штор, поэт ойкоса и отцов семейств, возделывающих землю. Целан – человек открытого политического космоса, мандельштамовский человек. результат их встречи оказался катастрофичен для целана и прошел незамеченным для хайдеггера. МОя хютте – моя крепость. Черепаха всегда переиграет кошку без шерсти.

Нельзя сказать, что нет ничего кроме эйхмановской ойкономиической языковой машины. На всякого соколова и павловского найдется Латынина.Но пока раковая опухоль языка египетских писцов и составляет господствующую генеративную грамматику имитации смыслов на месте мысли. Павловский – символ боевой языковой машины убийства мысли, т.е. связывания пространства по обе стороны штор через человека и его фронесис.Разорвать эти связь введением штор, и поддержанием фигуры софоса-оракула, только и способного проникать сквозь неизбежное покрывало Изиды – вот его дело. В этом – весь мерзкий смысл сегодняшней “политтехнологической” поэтики.

Поэтика фронесиса против поэтики домовитой софии – вот где свершается сегодня главная борьба за будущее тех, кто говорит русской речью. те, кто решит попрятаться в темной комнате за покрывалом изиды – сдохнут как грегор замба.

Comments